Кёлер. Страх. СТРАХ-СОН-ДЕТСТВО 5. Свойства, перенимаемые бодрствующим сознанием у сонного (ключ)

5. Свойства, перенимаемые бодрствующим сознанием у сонного (ключ)

Почти у всех маленьких детей бывают фазы, когда они кричат при пробуждении. Кричат просто потому, что просыпаются. Тогда мать берёт на руки маленькое, орущее, брыкающееся, размахивающее ручонками, потное существо, взирающее на мир с выражением крайнего неодобрения, моет его, кормит, укачивает. Ребёнок успокаивается. Веки его постепенно тяжелеют, глаза ещё мгновение задерживаются на материнском лице; по ним видно, по сонному лепету слышно, как к нему подступает дремота. Не нужно никаких теоретических разъяснений, чтобы увидеть, что отступление страха и погружение в сон суть одно и то же.

Быть может, пристальный взгляд засыпающего младенца трогает нас именно потому, что он словно бы прощальный, словно бы ребёнку хочется напоследок получше запомнить наши черты. Я уверен, так оно и есть. В первые месяцы жизни ребёнок, засыпая, всякий раз прощается со здешним миром, а пробуждаясь, как бы рождается заново. Так душа новорожденного колеблется между полюсами - насквозь пропитанным страхом, незащищенным и ничем не ограниченным бодрствованием (пока он не научится сохранять "кусочек сна", спокойной внутренней дистанции в состоянии бодрствования) и как бы окончательным, прощальным уходом от внешнего мира. Там, в этом укрытии, царит мир. В мирный, здоровый сон младенца нет доступа ничему, что связано со сферой страха. Позднее ситуация меняется. Страх перемещается в верхние регионы сна, и теперь сон частично изолирует нас от чувственного мира, но душа остаётся связана с физическим телом и жизненными процессами сильнее, чем желательно для полной реализации регенеративных возможностей сна. При этом мы попадаем в промежуточную зону хаотичного взаимодействия неутихающих инстинктивных импульсов и процессов сознания, отчасти ещё связанных с внешним миром, а из этого взаимодействия, как известно, возникают магические, демонические, а порой экстатически упоительные образы и существа. О том, что со временем накапливается в этой "промежуточной зоне", неведомой очень маленькому ребёнку, чем она мало-помалу населяется, упомянуто в гл. I. 2 и I. 3, где мы говорили об образах, порождаемых бессознательными впечатлениями; от них необходимо отгораживаться так же, как от внешнего мира 25.

Сон же новорожденного в полном смысле слова "блаженен". "С прекращением деятельности внешних чувств в человеке немедля пробуждается творческое начало", - говорил Рудольф Штейнер. Это в высшей степени справедливо для маленьких детей. В другом месте Штейнер описывает, что же здесь подразумевается: "удивительно наблюдать", как дети "во сне прямо-таки летят навстречу своим ангелам, как общаются с ними во время сна". Воспримем эти слова буквально, ведь дети вправду ищут в мире ангелов прибежища, утешения и ободрения для жизни 26.

Итак, бодрствование сопряжено со страхом, отнимающим силы и "подавляющим". Во сне же действует творческое начало, откуда детская душа черпает "силу и крепость" (Штейнер) для грядущего дня. Здесь истоки той силы, которую мы зовём мужеством.

Посредником, связующим звеном между этими противоположными состояниями раннего детства выступает, как правило, мать. В первую очередь она налаживает ритмичное чередование открытости и защищённости малыша, ограждает его во время бодрствования, бережно препровождает обратно в сон. Без её помощи он бы постоянно разрывался меж сном и бодрствованием без всякого перехода. Мать олицетворяет "сумерки", мягкий рассвет, спокойный вечер, причём внутренние суточные ритмы первых месяцев жизни ещё не соответствуют природным. Фактически вплоть до отрочества самая серьезная педагогико-терапевтическая помощь (в некотором смысле воспитание всегда ещё и терапия) со стороны родителей для победы над страхом - правильная подготовка детей ко сну и правильное пробуждение по утрам 27. К сожалению, это обстоятельство слишком часто упускают из виду. Нередко все, даже умные и серьезные попытки разобраться в детских страхах выглядят как симпатичный, но построенный на песке домик, потому что о значении сна либо не упоминается вовсе, либо упоминается вскользь. Вообще теперь уже совершенно ясно, что значит, когда ребенка лишают такой посреднической помощи меж сном и бодрствованием, просто обделяя его вниманием или торопясь с "привитием самостоятельности" в силу превратного толкования данного понятия. Остановимся на этом подробнее.

Что же, собственно, делает мать, с любовью заботясь о ребёнке? Противодействует пробуждению! Давайте попробуем представить себе, что при слишком резком пробуждении 28 душа ребёнка - тут круг снова замыкается, мы возвращаемся к сказанному о болезненных страхах у взрослых - как бы выбрасывается во внешний мир сквозь ещё не окрепшее тело. Она "живёт жизнью внешнего мира, живёт целиком во внешнем мире" (Штейнер) и могла бы просто раствориться в неизвестности, непонятности, если бы мать не подхватывала её и не препровождала обратно, к порогу сна. Периодическое возвращение ребенка в сон, т. е. освобождение от страха - вот основной мотив всех так называемых материнских инстинктов человека.

Итак, заботясь о том, чтобы пробуждение протекало в ослабленной форме, мать защищает новорожденного не только от избыточного раздражения впечатлениями окружающего мира, но и кое от чего другого, правда тесно с этим связанного. Дело в том, что, если бы ребёнок не верил, что мать подхватит его и отправит назад, в сон, ему бы очень скоро пришлось разработать собственные "приёмы" противодействия пробуждению. Подобные "приёмы" знакомы нам по так называемым "больничным" детям - ритмичное потряхивание головой, раскачивание, сопровождаемое монотонным напевом, апатичное избегание контактов и т. д. 29

Во избежание недоразумений здесь следует добавить две вещи. Во-первых, стремление матери оградить ребенка может, безусловно, дойти до абсурда и навредить.

Подобные примеры известны мне по работе в консультации, однако не могу не отметить, что в последнее время вокруг этой формы педагогически неверного поведения поднимают, на мой взгляд, слишком много шума. Очень уж легко с уст экспертов слетает термин "излишне заботливая мать", когда речь идёт просто об адекватной защите слабого, особенно уязвимого ребенка. Детей пока что чаще обделяют вниманием, и в большинстве случаев вовсе не из-за недостатка ответственности, а из-за якобы современных взглядов и ценностных установок ("самостоятельная, работающая женщина - более крепкая опора для ребёнка, чем недовольная домохозяйка", как будто это альтернатива) 30. Во-вторых, мы прекрасно знаем, что ныне встречается всё больше и больше детей, похожих на "больничных", неконтактных и просто чрезмерно боязливых, хотя родители не обделяют их ни любовью, ни заботой и в то же время не ущемляют их самостоятельности. Главным образом это касается жителей больших городов и их окрестностей и ставит проблемы не только окружающей среды в самом широком смысле слова, но и нынешней школьной системы, на которых здесь нет возможности остановиться подробнее. Кроме того, порой жизнь загадывает нам загадки, к коим подобает отнестись с должной скромностью и задуматься о находящемся за гранью рождения и смерти, особенно о том, что происходит до рождения. По этому поводу кое-что уже сказано в гл. III. 131. (?)

Представим себе человека, которому нужно приглядеться к чему-то вдали, когда солнце стоит прямо над горизонтом, а возможности воспользоваться руками нет. Он не сможет ничего сделать. Слепящая боль тотчас вынудит его закрыть глаза, если только ему на помощь не придет чья-нибудь рука и не затенит их. В начале жизни человек, ребёнок, зависит от материнской и отцовской "руки помощи", в прямом и переносном смысле. Но постепенно он учится пользоваться собственными руками и затенять глаза сам. Чему же он учится? Защитному жесту. Со временем он осваивает все больше таких заслоняющих, затеняющих жестов, внешних и внутренних; иными словами, постепенно ему придётся выработать привычку разными способами ослаблять бодрствование, т. е. в каком-то смысле включать в дневное сознание элементы сна. Но в отличие от "больничного" ребенка, вынужденного закрываться слишком рано, а потому совершенно неправильно, человек, растущий в здоровой обстановке, разовьёт в себе инстинктоподобные, мягкие "силы антипатии", не мешающие, а помогающие развитию его личности. По мере того как это происходит, страх проявляет свою полезную сторону - становится жизненным наставником. Он побуждает нас укрощать наши волевые силы и направлять их на какие-то цели, наводить порядок в потоке чувственных впечатлений, обдумывать наши действия. "Страх всегда может привести к новому шагу в обучении. По сути, любой страх, даже любая боязнь - предвестники новых познаний" (Глёклер32) и, добавлю от себя, очередного шага к обретению внутренней уверенности. При этом страх не просто подавляется или выключается, а "обуздывается". Чуткий, тактичный человек, одновременно уверенный в своих суждениях и поступках, как бы заключает со страхом договор. Он говорит страху: "Ты отступишь и поможешь мне тоньше понимать вещи. А за это я предоставлю тебе какое-то пространство".

То, что мы называем чуткостью, есть "затенённая" форма провоцирующей страх "душевной раны" (по определению Штейнера).

То, что мы называем чувством справедливости или ощущением своего и чужого человеческого достоинства, есть "затененная" форма того, что в "сыром" виде проявляется как крайняя обидчивость, чрезвычайная душевная ранимость. Страх претворяется в социальные способности, создаёт предпосылки для использования опыта наших собственных страданий - в данном случае от оскорбительного вмешательства - в общении с другими людьми.

То, что мы называем нежностью, есть "затенённая" форма боязни соприкосновения, нарушения контакта, ведущего к одиночеству.

Подобных примеров, связанных с трансформированным страхом, немало. Почему такие превращения возможны? Если бы бодрствующее сознание подчинялось лишь собственной динамике, то ранимость бы разрослась безмерно и повсеместно. Но оно апеллирует к душевным способностям, проистекающим из сна. "Спокойствие", "трезвость", "хладнокровие" (в корне отличное от равнодушного отношения к миру, навеянного страхом), "осторожность" и т. д. - эти понятия с разных сторон освещают силу, которую необходимо использовать при угрозе "разрыва" в состоянии бодрствования, чтобы, с одной стороны, сохранить здравомыслие и, с другой, "настроиться на уверенность в собственной дееспособности, которая... показывает, что в общем и целом конкретные варианты отношений нам по плечу" (Хиклин33). Итак, мы видим: требуется привлечь что-то, благодаря чему появится оппозиция экстравертной (обнажающей) тенденции процесса пробуждения, слегка отодвигающая нас назад, в направлении сонного сознания (прикрытия), - не слишком далеко, однако достаточно для того, чтобы при всём сочувствии и участии сохранялась чёткая дистанция относительно вещей и событий.

Подытожим сказанное: метаморфоза страха в социальные способности предполагает правильную пропорцию бодрствующего и сонного сознания. Обнажающей динамике бодрствующего сознания должна противостоять умеренная доля приглушающей или - по отношению к чувственному миру - антипатической тенденции сонного сознания. Ясное, бодрствующее сознание учится у сонного справляться со страхом. Понять это вне зависимости от всех прочих актуальных или биографических причин его возникновения - значит найти ключ к поискам подходящих педагогических и терапевтических средств, а также способов воспитать в себе умение обращаться со страхами. Задержимся ещё немного на сне. Слова "сонное сознание" могут смутить тех из читателей, кто считает, что во сне мы пребываем, скорее, в сфере бессознательного. По этому поводу Карл Кёниг сказал, что мы говорим о "сфере бессознательного не потому, что сознание в ней отсутствует, а потому, что обычно наше "Я" осознаёт её менее интенсивно, чем сферу обычного сознания". И далее: "Разве мы не выносим из этой сферы пережитое во сне? Разве зачастую не бывает так, что не разрешённые днём проблемы разрешаются "за ночь?" Отсюда он заключает: очевидно, страх развивает "форму сознания, с коей необходимо считаться" 34. Ведь никто не станет утверждать, что если он не помнит первые два-три года своей жизни, значит, ничего из происшедшего за это время не сопереживалось сознательно. Скорее, тогдашние впечатления воспринимались в ином состоянии сознания. Столь же нелепо было бы и просто утверждать, что поскольку днём мы не помним о каких-то ночных событиях, то их не было. Возможно, пережитое ночью продолжает действовать в наших делах и решениях подспудно, так же, как и начисто забытые переживания раннего детства. Что, как не опыт, руководит нами, когда после безрезультатного взвешивания всех "за" и "против" мы говорим себе: утро вечера мудренее - и ложимся спать, отодвинув решение сложной проблемы? Александр Борбели пишет: "Мир сна и мир бодрствования так разнятся, что можно сказать, каждый из нас живёт в двух мирах" 35. Ведь, собственно, доверяя какую-то проблему сну, мы допускаем, что в том "ином мире" мы даже умнее, чем в обычном дневном сознании! Или возьмём случай, когда кто-то засыпает грустным, а просыпается радостным. Очевидно, во сне имела место некая духовно-душевная деятельность, и в итоге человек совладал с грустью 36.

Йорген Смит обрисовал этот принципиальный вопрос в образной форме: "В повседневном сознании, с утра до отхода ко сну вечером, мы в некотором смысле находимся на поверхности мирового бытия. Эта поверхность окутана глубинной духовной реальностью, недоступной нашему повседневному сознанию. Тут возникает вопрос: что мы несём с этой тонкой поверхности в глубокие звёздные пространства ночи и с чем... возвращаемся назад?" 37. Увидеть это воочию невозможно, поскольку перемещения меж "двумя мирами" всякий раз явно сопровождаются потерей памяти. Однако непредвзятый анализ жизни может навести нас на кое-какие следы.

Один из таких следов - то обстоятельство, что, если абстрагироваться от беспорядочности и болезненных нарушений, обусловленных цивилизацией, мы по природе своей склонны нести с собой к порогу сна страх, т. е. под вечер становиться пугливее, и приносить из ночи в день смелость. В ходе бодрствования нарастает готовность к страху, а после живительного сна преобладают силы смелости. Ведь инстинктивно мы чувствуем, что такая утешительная фраза по адресу ребенка, как "Не нужно бояться, засыпай", имеет смысл. Чтобы передать этот смысл, следовало бы выразиться иначе: "Возьми страх с собой в сон, и его у тебя заберут". Интересно, что во многих старинных колыбельных полным-полно пугающих образов:

Кому тут громко плачется?

Черт за печкой прячется.

Он черный сундучок берёт

И неслухов в него кладёт*.

(*Перевод В. Бакусева.)

Конечно, с педагогической точки зрения это сущее безобразие - слишком уж грубо, однако за этим проглядывает ощущение реальности духовной жизни. Люди чувствовали, что в ночное звездное странствие детям (чей сон, конечно же, был несравненно более блаженным, чем у нынешних детей) нужно дать как можно больше непереработанной "поклажи" из страхов. В подобных обычаях ещё жили отголоски искажённых представлений о высших существах, принимающих страх на себя. К счастью, такая "шоковая терапия" вышла из употребления, однако и с точки зрения современной детской психологии можно посоветовать перед сном в очень осторожной форме, с учётом возраста и индивидуальных особенностей, подталкивать детей, особенно боязливых, к конфронтации с их страхами, например, через сказки, где говорится об одиночестве, изгнании, темноте, тесноте и неволе, а в конце все проблемы разрешаются 38.

Рудольф Фрилинг называл бодрствование и сон "попеременным выходом из укрытия божественного лона и возвращением в него". Здесь ночной опыт, отнимающий у дневных страхов силу, передан в форме религиозного образа. Рудольф Штейнер, как мы помним, подчёркивал роль ангелов. Если в состоянии бодрствования мы сумеем избежать полной утраты контакта со сферой защищенности и мира, в которую окунаемся ночью, то совладать с врождёнными страхами будет легче. Этот контакт даже в опасных ситуациях поддерживает в нас веру в некий внутренний стержень, "нечто неизменное, постоянное, неподвластное никаким переменам" (Глёклер). 

Кёлер. Страх. СТРАХ-СОН-ДЕТСТВО 4. Страх и сон

4. Страх и сон

Как мы видели на примере г-жи X., больной страхом человек видит угрозу во всём, что что может ожидать его в будущем. Тогда "инстинкт", побуждающий проявить осторожность или отступить перед непосильной ситуацией, реагирует не на приближение той или иной конкретной беды, а вообще без разбору на всё предстоящее в будущем как на опасное и губительное.

Всё предстоящее обволакивает туман страха, размывая очертания того, что позволяет увидеть здравый смысл, опыт. А воспаленное страхом воображение рисует в тумане контуры катастрофы. И эти образы возвращаются назад как восприятия внешних событий. Такова суть происходящего. У г-жи X. и у других, кто находится в такой ситуации, налицо осложнение, примечательное неспецифической формой восприятия опасности. Она видит в будущем не какую-то определенную опасность и принимает меры не на случай, если её опасения оправдаются, - опасность для неё исходит от сферы ещё не прожитого в целом. Поэтому она отказывается идти в будущее, навстречу неясности и неизвестности, и пытается жить в монотонной круговерти затверженных, повторяющихся действий.

Это попытка жизни в остановленном времени, жизни впустую, слепленной из бесконечного подражания подражанию подражаниям самой себе. На самом деле г-жа X. живёт в плену прошлого. Её дни суть раскопки, перетасовка воспоминаний. Привычное окружение, недоверчиво контролируемое до малейших деталей, дом, ставший крепостью, нужны ей затем, чтобы было легче погрузиться в сон, забыться и отрешиться от мира. Только сон обещает утешение.

Но он не бодрит, не снимает страх, как у тех, кто приходит домой из настоящей, живой жизни. Г-жа X. спит тревожно, её бросает в пот, её мучают кошмары, либо она вынуждена принимать сильные успокоительные средства. И даже тогда она часто просыпается, и собственное тело кажется ей клеткой. Нет у неё желания заветнее, чем мирный сон. Такое впечатление, будто всеми её действиями и помыслами движет единственная цель - подготовить ко сну себя и все вокруг. Всюду наводится порядок, все расставляется и раскладывается по местам. Когда наконец муж приходит домой, когда ни гостей, ни звонков уже не ожидается и уличный шум за окнами стихает, она проверяет, какая аптека открыта ночью, а потом усаживается за вязание и наслаждается единственным более или менее спокойным часом дня. Наслаждается до тех пор, пока не начнется борьба за сон, очередная бесконечная ночь, а поутру она поднимается усталой и разбитой. У поэта Ханса Георга Буллы есть очень проникновенное стихотворение о страхе, написанное как будто про г-жу X. 17:

Воздух сделался словно более скудным и редким: дыханье у нас спирает, и все чаще теперь мы быстро руками себе щеки-то трём.

И глазам своим как ещё верить: то ли уж все изменилось, то ль ничего, а старое нас нагоняет, всегда все то же - такое оно.

Да и вспомним ли мы, как оно вышло и как долго продлится, покуда вновь не почуем уют в отчаянии привычном*.(*Перевод В. Бакусева.)

Удушье, порывистый жест, каким ладонью проводят по лицу, - проявления нервозности и в то же время потребности удостовериться в целости и невредимости собственной кожной границы, в собственной целости. Верить или нет своим глазам? Очертания расплывчаты. "Там, где нет света, где ничего не видно, зарождаются боязнь и страх, - писал Карл Кёниг. - Ясная видимость рассеивает туман страха" 18. Старое, всегда одинаковое, уют в привычном, в прижившемся отчаянии - уход в одиночество. В этом стихотворении (озаглавленном "Возвращение в тесноту") собраны все характерные признаки непроработанного страха, описанные выше.

Когда меркнет свет веры в собственное здравомыслие, когда парализована способность разобраться в причинах, масштабах, свойствах, значениях, соотнесённостях, всякая разница меж событиями и существами за пределами крепости страха стирается, ведь важно в них только одно - все они одинаково чужды. Отношения - все равно какие - заранее, уже на стадии ожидания, расцениваются как столкновение с угрожающе чуждым. Для беззащитного, глубоко испуганного человека существует единственная альтернатива: остаться на месте (застыть, закрыться) или пойти навстречу неотвратимому несчастью. "В процессе познания - а он состоит из двух фаз: испуга при появлении проблемы (вопроса) и освобождения от испуга при её разрешении - присутствует извечная глобальная закономерность" 19, - пишет Хельмут Хессенбрух. Далее говорится: "Испуг и страх пробуждают "Я" в его главнейшей деятельности - познании, т. е. проникновении в суть вещей". Это пробужденное (или, скажем, интегрированное в страх) "Я" позволяет нам, по словам Дорис Вольф, "увидеть жизненные препятствия в правильной перспективе" 20.

Поражённое страхом сознание застревает в первой фазе описанного Хессенбрухом процесса познания или восприятия 21: в испуге при появлении вопроса, неожиданного впечатления или проблемы. Как мы видели в гл. I. 1 и I. 2, из ещё более внимательного наблюдения явствует, что эта первая фаза распадается на две стадии: появление и экспансию страха. В момент экспансии страха, т. е. состояния, при котором мы ощущаем исчезновение границ, происходит следующее: либо "Я", описанным образом вмешавшись, восстанавливает "правильную перспективу", верные масштабы и нужную дистанцию, либо возникает паническая реакция, "резкое отступление "Я"", судорожное оцепенение.

Что мы имеем во втором случае? Слишком сильное "столкновение" внешнего мира, впечатления, и душевного, где "Я", когда его упорядочивающее и направляющее присутствие в волевой сфере ослаблено, действует как существо воспринимающее (занимаясь переработкой впечатлений, их интеграцией, сортировкой и т. д. ). Контакт с внешним миром непомерно активен! Можно назвать это и чрезмерно резким пробуждением.

Ведь в процессе, кратко описанном Хессенбрухом, нетрудно узнать процесс пробуждения. При приступе страха этот процесс слишком интенсивен. Легкий избыток интенсивности в нём присутствует всегда, при любом процессе восприятия. Затем всё возвращается в исходное положение. Хессенбрух совершенно прав: в первый момент пугает любой "вопрос", однако судорожное оцепенение, спровоцированное страхом, свидетельствует о переизбытке интенсивности. Картина реальности, слегка искажённая в момент первого испуга, на стадии появления страха, не восстанавливается, человек не способен совладать со следующей фазой - фазой "страха перед страхом". Всё расплывается. Масштабы утрачиваются. "Я" ощущает, как его затягивает в событие, чей "побудительный характер" (Риман) воспринимается теперь как агрессия, насилие, как покушение на целостность личности. Причинённая боль заставляет "Я" отступить, человек весь сжимается. Освобождения от страха ("разрядки") не происходит, так как вместо того, чтобы собраться и призвать на помощь рассудительность, человек, на свою беду, сломя голову мчится прочь или пытается обороняться. Такая реакция способна перерасти в обморок: резкий провал в сон!

Обычная и во многом полезная, вездесущность страха выражается в близких к нему состояниях души или в таких трансформированных "Я" состояниях страха, как чуткость, восприимчивость, осторожность и мягкость, робость, нежность. Эти метаморфозы страха в позитивные, социально полезные черты характера предполагают, что мы достаточно независимы в общении со страхом как таковым. А это, в свою очередь, связано со способностью рассуждать и анализировать, т. е., в самом широком смысле, с тем, удаётся ли нам и в сложных ситуациях сохранять верное соотношение между своими впечатлениями и проявлениями, восприятием и волей.

Периодические шоковые провалы в нашем самовосприятии - "кровь застыла у меня в жилах" или "казалось, будто время остановилось" (в обеих фразах говорится об одном и том же переживании) - по мере приближения к неопеделённому будущему ("что со мною будет?") или в ожидании рецидива однажды пережитого ужаса время от времени демонстрируют страх в "голом" виде. Справиться с ним можно, но в особо неблагоприятных обстоятельствах он ведёт к утрате контроля, вызывает панику. Большинство людей с болезненными страхами постоянно боятся лишь впасть в бешенство, "потерять рассудок". Такого практически не бывает. Но "голый" страх, переживаемый нами в редких, исключительных случаях, для них - состояние постоянное или, по крайней мере, регулярное.

О чём это нам напоминает?

Мы переносимся в прошлое, в тот период жизни, которого обычно никто не помнит, - в самое раннее детство. Отсутствие воспоминаний можно восполнить внимательным наблюдением за маленькими детьми. Им ещё предстоит усвоить, что контакт с внешним миром неизбежно регламентируется обширным репертуаром оговорок и ограничений, иначе его не выдержать. Именно здесь скрыта причина "беспамятства" самых первых лет жизни: провести границу между собой и окружением либо не удаётся вообще, либо эта граница непроницаема, как никогда впоследствии. А мир воспоминаний складывается из сознательно усвоенного опыта общения с внешним миром.

В состоянии бодрствования маленький ребенок беззащитен - я умышленно не говорю "беспомощен", поскольку существуют разного рода "опоры в беззащитности", которой мы скоро коснемся, - перед впечатлениями, обрушивающимися на него, перед субстанциями, познаваемыми через осязание или усваиваемыми в виде пищи, перед внутренними процессами в собственном организме, воспринимаемыми как внешние впечатления. С другой же стороны, младенец способен отгораживаться и удаляться от этого мира до такой степени, какая знакома нам лишь в состоянии крайнего изнеможения (кстати, тоже одного из центральных моментов симптоматики навязчивых страхов), - он засыпает. "Как глаз вынужден закрываться, когда на него падает ослепительный солнечный свет, - говорит Рудольф Штейнер, - так и ребёнок вынужден закрываться от мира, вынужден много спать" 22.

Мир восприятий как таковой подобен "ослепительному солнечному свету", иными словами: он пугает. Во время бодрствования для новорожденного ещё не существует ни оговорок, ни ограничений. Чем больше он открывается перед окружением, особенно в своих телесных ощущениях, которые воспринимает как воздействия внешнего мира, не имея, однако, возможности ни ослабить их рассудком, ни противодействовать им, тем больше в нём страха. И как раз потому, что он не умеет объективировать этот страх, формулировка "испытывать страх" неверна. Новорожденный в состоянии бодрствования и есть страх! Безусловно, этим сказано не всё, ведь тенденция к снятию страха, стремление оградить и проявить себя присутствует в человеке изначально. Однако возможности проявиться у маленького ребёнка почти нет, а из впечатлений преобладает страх. Страх есть форма бытия, он идентичен чувственному восприятию.

Всю жизнь мы испытываем страх или, по крайней мере, находимся на самой его грани, если "наш рассудок бессилен перед подступающим к нам явлением, т. е. если мы осознаём впечатление, производимое этим явлением на нашу душевную жизнь, но судить о нём не в силах" 23. На первых порах это касается абсолютно всех впечатлений. Они "осознанны", поскольку переживаются в состоянии бодрствования, однако рассудок - необходимая основа выработки понятий, дифференциации и дистанции - пока молчит. Это было бы состояние полной беззащитности, которое в кратчайшее время парализовало бы развитие личности — требующее умеренной удаленности от окружения, - не будь у ребёнка врожденной, пока ещё сокрытой способности как бы воспроизводить в себе каждое впечатление внутренними подражательными движениями. Мы говорим о первых, ещё неявных формах того, что вскоре переходит во внешнее подражание, в развитие речи, наконец, в формирование понятий. Эта самая ранняя творческая активность играет огромную роль в снятии страха, хотя, конечно, она не может и не должна устранить страх.

В страхе новорожденного следует в первую очередь видеть не реакцию на то или иное событие, а выражение непонятности, непостижимости пребывания в мире. В легенде об изгнании из рая, в образе младенца, найденного в реке или лесной чаще, в экзистенциально-философском понятии "брошенности" (Хайдеггер) наблюдается некое созвучие этому.

Итак, маленький ребёнок не выносит суждения "мне страшно" - да это и невозможно, пока не заговорило "Я", - за него судит сам страх. В переложении на слова приговор страха звучит как императив: "Беги!" Но куда? Убежище ребёнка - сон. Когда новорожденный засыпает (впоследствии здесь кое-что меняется), он возвращается в защищенный, заманчиво близкий Мир, откуда он пришёл, мир, не сравнимый ни с какими удовольствиями этого мира. В своих ранних книгах по проблемам подростков я часто писал о разных аспектах Детства в этом ключе - как о "долгом прощании" с бытием до рождения, откуда ребенок приносит "фундаментальный опыт гармонии, непритязательности и умиротворения" 24. Далее там говорится: "он соприкасается с этим фундаментальным опытом, как только чувствует себя в собственном теле по-домашнему уютно, довольным и сонным". Иными словами: когда он отгораживается от внешнего мира и приближается ко сну. 

Кёлер. Страх. СТРАХ-СОН-ДЕТСТВО 3. Г-жа X.

3. Г-жа X. (пример из практики)

Г-жа X. лечится у нас давно. Я умышленно выбрал случай, где начало болезни со всей очевидностью прослеживается в прошлом, дабы не возникло впечатление, что сказанное в гл. "К вопросу о причине и вине" сводится к отрицанию значения педагогических ошибок - их роль может оказаться решающей. И все же - или именно поэтому - отметим, что нам известны сходные процессы, когда поиски грубых педагогических ошибок или явно вредного влияния окружения ни к чему не привели. В терапии, особенно детской и подростковой, периодически встречаются сильные, неспецифические страхи, не объяснимые ни семейными, ни школьными обстоятельствами в смысле элементарной причинно-следственной цепочки. А вообще подчеркнем, что бывают случаи, когда даже при болеё тяжелом детстве, чем у г-жи X., навязчивых страхов не возникает 16.

Г-же X. 53 года, она замужем, у неё двое взрослых детей. Она прекрасная хозяйка, гордится своим кулинарным мастерством, очень следит за модой, предпочтение отдает ярким цветам; простая, но не примитивная женщина. Г-жа X. невысокого мнения об "умниках" (лицах с высшим образованием, учителях, священниках), люди искусства - они для неё бунтари - ей более симпатичны, говорит, что вообще-то она и сама бунтарка. Последнее обосновывает тем, что зачастую её возмущают лживость, зависть и эгоизм окружающих, а также тем, что всегда, с момента замужества и рождения первого ребенка, ощущала себя не такой, как все. Правда, в каком смысле "не такой", она не знает, но, как бы там ни было, обычной домохозяйкой и супругой стала совершенно вопреки своей натуре. По её словам, ей никогда не доводилось жить "своей" жизнью, и пока что она даже не знает, какая жизнь была бы "её".

Детство г-жи X. было невеселым. Ей все время приходилось сносить душевные истязания от болезненно недоверчивой, постоянно бранившейся и недовольной всем и вся матери. В шестнадцать лет она чуть было не стала жертвой сексуальных домогательств. Когда она пришла домой и со слезами доверилась матери, её обозвали проституткой, позором семьи, а потом, невзирая на заверения, что ничего не произошло, потащили к врачу удостовериться в её девственности. В девять лет - её мать тогда была беременна - она вышла из дому, несмотря на запрет. Когда она вернулась, мать меняла лампочку и упала со стула. Случился выкидыш. Девочку обвинили в гибели ребенка. Упрек повторялся много лет по всевозможным поводам. Это всего лишь два примера для иллюстрации упомянутых "душевных истязаний". Г-жа X. не знала любовной материнской заботы. Правда, её не били, однако постоянно оставляли одну и очень рано стали поручать задачи не по возрасту. Так, уже в шесть лет она заменяла младшему братишке мать. Она не припоминает, чтобы когда-нибудь ей приходилось играть по-настоящему, долго и увлечённо. У неё были одни обязанности и никакой благодарности в ответ. Отец боялся материнских капризов не меньше, чем дети.

Г-н X. - трудолюбивый, прямо-таки одержимый работой человек. Его она называет своим спасителем. Познакомилась она с ним в семнадцать лет. У неё никогда не было связи или хотя бы романа с другим мужчиной. Страх появился вскоре после рождения первого ребенка вкупе с обычной послеродовой депрессией - сердечный невроз на почве страха. Вскоре он прошел, уступив место другим, непонятным страхам: боязнь закрытых и просторных помещёний, больших скоплений людей, боязнь упасть в обморок, боязнь сна и темноты, одиночества, езды на автомобиле. Почти тридцать лет болезнь лечилась неадекватно, отчасти потому, что г-жа X. прерывала лечение, как только от неё что-то требовалось, отчасти потому, что психиатры отправляли её домой, прописав успокоительное и порекомендовав какую-то литературу.

Узы между г-жой и г-ном X. быстро стали неразрывными. Г-жа X. требовала, чтобы муж постоянно был при ней или, по крайней мере, поблизости, и он подчинился. Они подыскали жилье в здании, где г-н X. устроился кем-то вроде управдома. С тех пор он начисто лишился свободы передвижения, примирился с этой тюрьмой, но поставил обязательное условие: жена будет исполнять все его желания, как служанка.

В начале лечения г-жа X. боялась покидать дом или оставаться одна в квартире. А если все же приходилось выйти из дома, например за покупками, её обуревал панический страх, что у неё откажут ноги или случится истерика. Порой её мучают бредовые фантазии, будто во время совместной трапезы она закалывает хлебным ножом мужа, сына и дочь. Есть лишь строго определенные маршруты в строго определенном районе, где она не боится ходить без сопровождения. Если предстоит неизбежная поездка на автомобиле, например на терапевтический сеанс, страх доводит её до вопросов вроде: "Что делать, если во время поездки я свихнусь от страха и в тот же миг лопнет шина, а муж за рулем потеряет сознание?" Г-же X. спокойно лишь дома, в привычном кругу одних и тех же дел, если в этот и следующий день не предвидится никаких особых событий. 

Кёлер. Страх. СТРАХ-СОН-ДЕТСТВО 2. Потерпевшие крушение

2. Потерпевшие крушение

Разве не иллюзорно полагать, что при счастливом (без кавычек) детстве можно стать искренне и глубоко чувствующим, творческим человеком и тем не менеё не страдать от себя и от мира, не отчаиваться, хотя бы иногда? Эрих Фромм призывал возродить и осовременить "классическое представление", "что человек есть как тело, так и душа, как ангел, так и животное, что он относится к двум конфликтующим мирам (и) именно этот конфликт в человеке требует разрешения" 10. Осознание этой "ужасной дилеммы" (Фромм) может потрясти и испугать, потребность в разрешении - увести в неверном направлении. Перенос данной проблемы в детство со ссылкой на вину - во многих случаях не решение, а просто деактуализация: твои страхи и депрессии, собственно, никак не связаны с твоей нынешней жизнью; это балласт прошлого, отголоски детских кошмаров. Может быть и так. Но не обязательно. И даже если так, ссылка на актуальность важна как минимум в той же мере, что и выяснение причин 11.

13 ноября 1916 г. в Дорнахе Рудольф Штейнер говорил о той же "дилемме", что и Фромм, только совершенно иначе. "В человеке всегда есть что-то стремящеёся удержать его в определённой ситуации и что-то стремящеёся вывести его из определённой ситуации, - сказано в этой лекции, и далеё: - "Я" борется... с тем, что действует в жизненной ситуации как ограничитель" 12. Это действие "Я" Штейнер характеризует ещё и как "стирание жизненных ситуаций" (поскольку оно формируется из прошлого) и "переустройство жизненной ситуации". Здесь примечательна очерёдность: вначале стирается то, что предстоит переустроить, а именно ограничитель, который действует главным образом "через наше физическое тело", каковое представляет всё, чем я стал безвозвратно. Под словом "стирание" Штейнер подразумевает, конечно же, не "стирание раз и навсегда".

Речь идет о состоянии, об актах сознания, о том, что периодически нам приходится освобождаться от сложившегося, детерминирующего, от привязанности к опеделённому поведению и привычкам, "выключать" их, чтобы открыть дорогу в будущеё. В этом подчеркнутом предшествовании стирания переустройству заключено кое-что очень важное для нашей темы: развитие есть не монокаузальная цепь событий, не просто плавный переход из одного состояния в другое, оно прерывается событиями, несущими и созидающими новое. Начинаются они волевым актом "стирания" данностей, которые затем, в акте обновления, всплывают вновь и преобразуются под знаком преобразовательного мотива. Это - действие "Я"! Страх побуждает нас сохранять и закреплять то, что "действует в жизненной ситуации как ограничитель". Потому он и важен, ведь нам нужно устоявшеёся, нужны ограничители, как нужна почва под ногами, чтобы двигаться вперёд. Но, с другой стороны, не будь "Я", которое действует вопреки ограничителям, мы бы не смогли выработать никакого представления о будущем, а значит, не смогли бы и развиваться!. Эта деятельность "Я" сопровождает нас всегда, изо дня в день.

Однако бывают ситуации, когда "Я" должно действовать особенно энергично, но не может. Мы уже говорили об этом. В таких ситуациях от нас требуется решительность. Любые внутренние или внешние перемены предполагают отказ от сложившейся реальности, от привычного, надёжного и ограничивающего, антипатию к нему. Чтобы дерзнуть отправиться в мир возможного, нужно до известной степени закрыть глаза на мир реальности, поскольку всему возможному или желательному противостоит множество фактов - "железных аргументов" против шага в неизвестность (см. гл. "Что мы переживаем, когда нам страшно?"). Значит, вышеупомянутый конфликт между телом и душой, животным и ангелом вовсе не обязательно рассматривать в нравственном смысле. Суть его в том, что, когда предстоит новое, нам всякий раз приходится принимать в расчёт, с одной стороны, определённое состояние, сформировавшеёся на стыке физическо-телесных задатков, характера и опыта (это роднит нас - в совершенно нейттральном понимании - с миром животных: кролик не может перенять кошачьи повадки, он всецело подчиняется кроличьим), с другой же стороны, мы должны и можем целенаправленно дискриминировать это состояние, чтобы вообще иметь возможность успешно развиваться. Это приближает нас к "ангелу", к нашей внутренней духовной сущности, свободной от каких бы то ни было программ, действующих "через наше физическое тело", к символу будущего, к так называемому "оптативному тождеству" - к тому, в чем, внимательно прислушавшись к себе, мы увидим цель своего развития.
Между этими двумя крайностями живет человек, и справляться со страхом означает - правильно их уравновешивать 13. Если в решающий миг сознательный акт дискриминации сложившегося срывается, оттого что шаг в неизвестность всегда связан с ощущением боли, т. е. если не удаётся перешагнуть через "пропасть ничто" - от стирания (Штейнер называет его ещё и "парализация") к возобновлению того, что ограничивает нас, но и защищает, и мы застреваем в сложившемся отношении к миру и самим себе, то в таком случае можно говорить о переходе страха в болезнь: человек живет в плену у "вчера" из страха перед "завтра".

Конечно, экстремальные формы страха (а говорить о них тоже нужно) знакомы не каждому читателю, однако какой-то опыт имеётся у всех, и, если постараться, он помогает войти в положение других. Боль, которая приходит, остаётся терпимой и уходит, все же позволяет почувствовать, каково жить с болью, конца которой не видно. То же касается и страха.
Некоторые люди барахтаются в нём, как потерпевшие кораблекрушение в бурном море. Продолжая это сравнение, можно сказать, что "обычный" страх настигает нас вскоре после отплытия, когда мы замечаем, что надвигается шторм. Мы можем повернуть назад и успеть добраться до спасительного берега. Но перед тем как повернуть, на секунду нам становится страшно, мы опасаемся, что расстояние уже слишком велико. Теперь представьте себе, что эта секунда длится вечность, тогда вы почувствуете, каково приходится людям, страдающим неврозом страха. Нередко навязчивые страхи провоцируются событиями, действительно похожими на описанные в нашем примере. Так, сейчас я работаю с одной молодой женщиной, у которой всё началось с того, что однажды, когда она ехала в метро, поезд остановился на перегоне между станциями и свет в вагоне ненадолго погас. Её попутчики быстро оправились от первого испуга, сообразив, что на такие случаи предусмотрены определенные меры и т. д., а эта женщина не сумела. В тот миг она оказалась целиком во власти происходящего. Ощущение беззащитности было для неё столь жутким, что несколько месяцев она почти не выходила из дому - ей постоянно мерещились ситуации, в которых она снова будет совершенно беспомощна. Спокойствие ей дарила только привычная, знакомая домашняя обстановка, да и то лишь потому, что она переключилась на строгий распорядок с повторением одних и тех же действий. От любого нарушения будничной монотонности у неё кружилась голова, щемило сердце и т. д. Из рассказов молодой женщины о прошлом сразу стало ясно, что склонность к устоявшимся поведенческим шаблонам была у неё сильна с детства. Очевидно, случай в метро просто всколыхнул давнюю проблему страха, как будто в огонь плеснули бензина. Она была робким, послушным, очень впечатлительным ребенком. В наших попытках вернуться в прошлое бросается в глаза характерная деталь - у неё необычайная память на чувственные впечатления (запахи, краски, голоса), порой эти воспоминания так обостряются, что кажется, будто всё происходит наяву, а вот контекст, временные и причинные связи - словом, "истории из её истории" - вспоминаются с величайшим трудом. Все её воспоминания - моментальные снимки с интенсивной передачей цвета, запаха и звуков! 14

Ситуации, повергающие человека с болезненными формами страха в панику, извне часто выглядят вполне безобидными. Однако потенциальные, возможные опасности присутствуют в любой жизненной ситуации. Если мы внутренне уравновешенны, срабатывает интересная способность: мы впускаем возможную угрозу в свои мысли и действия, только когда её вероятность достигает относительно высокой, эмоционально ощутимой степени. Можно называть это "вытеснением" (вспомним об опасности аварии при езде на автомобиле), но лично мне больше по душе слово "экономия". Мысль, что мне на голову может свалиться черепица, не должна занимать меня постоянно, хотя она и не абсурдна. Но если раз-другой мне случится пройти мимо ветхого здания и с крыши, едва не задев меня, упадет черепица, я буду впредь обходить это здание стороной. У человека, страдающего навязчивыми страхами, такая "экономия в оценке опасностей" с толикой позитивного и необходимого фатализма отсутствует. Почему он мучается? Страх внушает ему упомянутую в эпизоде с лодкой мысль, что, возможно, поворачивать уже поздно. Обычно люди справляются с нею, глянув на берег и оценив расстояние. Он же немедля воспринимает эту мысль как решение, как приговор. Мысль о возможной опасности вызывает ощущение обречённости, предрешённости беды, а следующая, уже проникнутая этим ощущением мысль такова: "Всё кончено, мне уже не вернуться!" Обратите внимание на этот феномен "предрешенности", на ощущение - конечно, полуосознанное - собственной беспомощности перед цепочкой детерминирующих событий, в которых, будь они вправду неотвратимы, человек был бы всего лишь бессильным звеном. В навязчивых страхах очень сильно это ощущение беззащитности, беспомощности и роковой неизбежности, которая подстерегает в будущем и когда-нибудь непременно придёт откуда-то извне.

Здесь бесполезно рассуждать о вероятности и невероятности, рационально оценивать время и расстояние - логика бессильна. Близкий берег отступает вдаль. Пятьдесят или сто метров воды, которые нетрудно преодолеть, становятся океанскими безднами. А в водоворот мыслей и чувств, внушаемых страхом, затягивает весь мир, и в голове у человека крутятся такие мысли: "Если я попробую грести, сломаются весла; если поплыву - меня разобьет паралич, а если я и доберусь до берега, там у меня остановится сердце". Патология заключается в преувеличении опасностей и непомерном раздувании их масштабов при одновременной утрате всякой веры в собственную деёспособность и ощущении неизвестности исхода ситуации. Поэтому, как справедливо отмечают Клаус Дёрнер и Урсула Плог, при болезненных формах страха "в каждом отдельном случае" надо смотреть, "почему данный человек не справляется с требованиями, справляться с которыми (в принципе) "нормально", и почему он так сильно страдает" 15. При всей индивидуальности предыстории и провоцирующих факторов у "потерпевших кораблекрушение" определенно есть общая проблема в отношении к таким полярностям, как прошлое и будущеё, восприятие и воля, "Я" и мир. Уяснив это, рассмотрим конкретный пример.

Кёлер. Страх. СТРАХ-СОН-ДЕТСТВО 1. К вопросу о причине и вине

III
СТРАХ-СОН-ДЕТСТВО

1. К вопросу о причине и вине

Мы боимся страха, теперь это вполне ясно. И потому нас не очень тянет связываться с ним без нужды. Когда же он настигает нас, мы обороняемся изо всех сил. Вот почему мы на удивление мало знаем о причинах одного из важнейших, постоянно повторяющихся явлений нашей биографии и мира переживаний. Так вырисовывается существенный аспект страха: когда его нет, он слишком далёк, чтоб быть понятным, т. е. доступным, и мы всячески избегаем как-то менять ситуацию. Ведь включить его в сферу понимания - значит подвергнуться ему. А когда он овладевает нами, невозможно соблюсти дистанцию, позволяющую судить о нём. Наши мысли, чувства, действия подчинены страху, мобилизованы на защиту от него. Теперь он слишком близок, чтоб быть понятным! Мы можем изобретать способы перескочить через него, набраться мужества и пересилить, подавить, рассеять его, напасть на предмет или существо, которые, по нашему мнению, в нём повинны, и оттолкнуть их; мы убегаем назад или вперед, делаем всё возможное, чтобы спастись, - но когда в обычной жизни нам случается смотреть на него, на сам страх (в отличие, заметьте, от опасности, коей он, вероятно, и вызван)?

"Человека охватывает смятение. (Он) не способен действовать логично. Общее возбуждение охватывает душу и передаётся телесным функциям. (Нередко) мы даже не знаем, почему нас обуял страх. Мы капитулируем перед ним так же, как перед болью", - пишет Карл Кёниг 1. А Алоис Хиклин отмечает, что страх "(подводит) человека к тому, чего пока нет, к "ничто"" 2 Возможно, поэтому нам так трудно посмотреть ему в лицо. Он словно нападает на нас сзади и вынуждает заглянуть в "бездну неведомого" (Кёниг). "Страх разоблачает ничтожество", - говорил Хайдеггер. Самого себя он не разоблачает. Мы знаем, что он с нами творит, но не знаем, откуда он, из каких сил соткан, где живёт и что делает, пока не обременяет нашу сознательную душевную жизнь. Ведь едва ли можно допустить, что в момент своего появления страх всякий раз создается заново, а значит, должен где-то подспудно присутствовать постоянно. Андре Мальро принадлежит такая фраза: "Страх можно обнаружить в себе всегда. Нужно лишь поискать поглубже".

Здесь стоит поостеречься необдуманных возражений. Если, к примеру, я знаю, что мне предстоит разговор с человеком, который, скорее всего, станет задавать неприятные вопросы или упрекать меня, и по мере приближения этого дня во мне нарастает страх, то я определяю его по симптомам и в этом случае знаю, чем он вызван. Но что же, собственно, возникает и вызывает соответствующие симптомы - вопрос совсем другой! Какой пласт нашего бытия здесь взбудораживается? Что прикрывает эту сферу, когда мы не ощущаем страха, и почему в определённых ситуациях этот покров срывается - отчасти по понятным, отчасти по совершенно необъяснимым причинам? Распространённое представление, что страх в любой форме есть разновидность страха смерти, игнорировать нельзя: мы и сами упоминали об этом в определенной связи. Но не говорят ли примеры, подобные приведённому выше, о необходимости дифференцированного подхода? Как именно "присутствие в страхе вины" (Хиклин), проглядывающее в нашем примере, связано со страхом смерти?

По словам Фрица Римана, у страха есть "история развития, и начинается она практически с нашего рождения" 3. Карл Кёниг тоже подчеркивает, что страх "присутствует) в каждом человеке с рождения. Он гнездится в глубинах нашей души и в определённый момент заявляет о себе". Необходимо учесть: страхи, вызываемые конкретной, непосредственной угрозой, шоком, непрерывно саднящей раной из прошлого, ситуациями, напоминающими о неизбежности и постоянной возможности смерти, и другими событиями, - это лишь нижний слой проблемы страха. Яркий пример - детские страхи. Они живут годами, хотя, во-первых, ребенок никак не соприкасается с проблемой смерти сознательно 4, а во-вторых, здесь отсутствует причинно-следственная связь с тем, испытывал ли он тяжёлые шоковые ситуации, жестокое обращение, несчастные случаи, болезни, недостаток внимания. Безусловно, вероятность, что подобный опыт значительно усиливает готовность к страху, практически составляет сто процентов (конечно, бывают и исключения, жизнь полна загадок), однако он не причина страха как такового. Вопрос о причине страха - не то же самое, что вопрос о причине хронической неспособности совладать с ним. Дорис Вольф рассказывает о 41-летней женщине, которая страдает тяжёлыми страхами и говорит, что выросла в "чрезвычайно защищённой" обстановке, т. к. родители создавали для неё "мир безмятежности" 5. Впоследствии с этой женщиной тоже не случалось ничего ужасного, но в один прекрасный день ей пришлось обратиться за помощью к терапевту и сообщить: "Все мои страхи на протяжении жизни только разрастались". В последнее время такие случаи встречаются в специальной литературе всё чаще. Они показывают, что причинно-следственная цепочка "трудное детство - тяжелые страхи" слишком примитивна. Из этого наблюдения возник вопрос, в котором таится очень модная в наши дни теория. "Может ли в счастливом детстве присутствовать скрытая ловушка?" - так формулирует его Шери Картер-Скотт 6.

Вот суть этой теории: поскольку связь между невротическими страхами и педагогическими ошибками не подлежит сомнению, с другой же стороны, у многих мучимых страхом людей не обнаруживается в прошлом каких-либо необычайно тяжелых биографических факторов, а у некоторых среда была и вовсе идеальной, значит, винить следует то, что до сих пор считалось желательным: любовь и опеку. Скажем, людям с выраженной "склонностью к негативному", т. е. тем, кто ощущает себя неудачниками, имеет заниженную самооценку и т. д., однако при этом не знал в детстве плохого обращения, Картер-Скотт предлагает такое объяснение: "Возможно... ваши родители... давали вам много любви и тепла", и "вы испытываете чувство вины оттого, что у вас родители были замечательные, а ваши друзья... росли в сложной семейной обстановке". Конечно, так всегда можно объяснить что угодно чем угодно.

Когда с детьми обращаются дурно, обделяют их вниманием, они, возможно, всю жизнь будут страдать страхами - это понятно и обсуждению не подлежит. И я не собираюсь оспаривать, что любовь бывает причиной излишеств в воспитании, может перерасти в нарциссическое собственничество, фатальным образом подрывающее развитие самостоятельности, если любить не умеют. Умение любить - нечто большее, чем чувство любви, колеблющееся между счастьем, страхом и болью, главное в нём - способность отпустить, предоставить свободу. Пожалуй, самое сложное для любящих родителей - соблюсти верную меру на каждой новой ступени развития ребёнка, и ещё никому не удавалось справиться с этой непростой задачей столь блестяще, чтобы претендовать на роль великого образца и учителя. Но всё же напрашивается вопрос: каким образом тщательно оберегаемое от опасностей и невзгод детство в дальнейшем переходит в невротический страх, если вообще можно говорить о подобной связи?

Зачастую все слишком упрощают. Винить большую родительскую любовь в последующих страданиях - явная бессмыслица.

Популярные представления о чрезмерной родительской заботе, атмосфере "безмятежности" как источнике последующей подверженности страхам, во-первых, оставляют нас один на один с проблемой, что именно "чрезмерно" в каждом конкретном случае, - защита и забота необходимы ребенку, причем каждому в разной степени, - а если уж на то пошло, освещают реальность лишь наполовину. Ведь имеется и весомый контраргумент: очень важно, что в сложных ситуациях всегда можно рассчитывать на помощь окружающих. Это развивает доверие, формирует уверенность в социальном окружении, а значит, и ценную способность просить о помощи и принимать её, когда не знаешь, как быть дальше. У скольких сегодняшних людей нет именно такой уверенности!

Современная психологическая мысль винит неправильное воспитание в психологических проблемах людей с таким упорством, что не замечает ничего, что могло бы поколебать эту предпосылку. Психологи практически не отдают себе отчета в том, что находятся в плену дефектологического подхода, когда все связанное с исконно человеческим опытом одиночества, грусти, страха и отчаяния низводится до уровня поломки, обусловленной неправильной эксплуатацией. И пусть с точки зрения нынешних мыслительных шаблонов это звучит дико, но всё-таки необходимо постепенно вновь свыкнуться с мыслью, что в серьезных проблемах человека с самим собой может и не быть ни малейшей родительской вины; что, более того, при известных обстоятельствах прекрасное, развивающее личность воспитание может стать причиной горестного опыта, связанного со стремлением к индивидуальной свободе, к более высокому - в смысле сказанного в гл. "Об истинном благополучии" - качеству жизни, чем то, какое способны обеспечить даже самые идеальные готовые внешние условия. Заметьте, я говорю: "при известных обстоятельствах". Цель данной книги - не устанавливать новые догматы, а поколебать существующие. И вообще пора прекратить делать вид, что в жизни ребёнка - именно в наши дни - нет никаких иных мощных влияний, кроме родительского, и что взрослый человек обречен сражаться исключительно со своим детством!

Как-то раз в лекции о жизни Гёте Рудольф Штейнер высказал такую мысль: "человек совершает множество ошибок, необдуманно сделав своим принципом "после этого - значит, по причине этого", "post hoc, ergo propter hoc": если что-то за чем-то следует, то с необходимостью происходит из него как следствие из причины" 7. Порой стоит это учитывать, доискиваясь до огрехов воспитания, повинных во всём, что расходится с гедонистическими претензиями на всегда приятный жизненный путь без препятствий и страданий. Там, где гедонизм не явен, он выдает себя как тайное кредо (например, в психологии) в дефектологическом подходе к жизненным событиям, которые прежде, не рискуя вызвать ничьих усмешек, называли испытаниями судьбы. Это понятие нуждается в реабилитации. Оно показывает, что тернистые пути связаны порой вовсе не с нарушениями, обусловленными неправильным воспитанием, а с эмансипаторскими прорывами "Я".

Фредерик С. Пёрлз справедливо отмечает, что наша склонность отождествлять неконфликтность со здоровьем - "очень серьезный шаг назад, поскольку мы... стали испытывать болезненный страх перед болью и страданием, а в результате получили недостаток роста. Я говорю о страданиях, неразрывно связанных с ростом" 8. Кто, повстречав дрожащего от страха и сомнений человека, может знать наперед, из-за чего он страдает - из-за своего детства или из-за мира, например из-за обездоленности других детей в местах, где воюют и голодают? Быть может, его боль вызвана тем, что у него особенно сильно развиты такие положительные качества, как чуткость, справедливость, правдивость, коими он обязан родителям? Разве судьба других людей не волнует "хорошо воспитанного" человека особенно глубоко? Вопросы, сплошные вопросы, игнорируемые с завидным постоянством! Истинная эмпатия никуда не денется, если в отдельных случаях мы не станем выискивать изощренные родительские издевки, а обратимся к целенаправленным раздумьям "Я" об актуальности его бытия в мире: о боли от противоречия меж реальностью и проектом бытия. И не стоит торопиться с выводами насчет способности (или проклятия?) ощутить всю остроту этого противоречия и насчет того, о каком воспитании это говорит - благотворном или пагубном; возможно, воспитание тут вовсе ни при чем. Когда Картер-Скотт формулирует как некий закон: "Ваше нынешнее состояние - непосредственный результат того, как ваши родители обращались с вами в детстве и как вас воспитывали", я называю это одной из тех половинчатых истин, что хуже полной лжи. Антропософия предлагает подойти к данному комплексу вопросов непредвзято, поразмыслить, так ли уж абсурдна, как считается сегодня, мысль, что человек, ребёнок приходит на землю не безликим скоплением клеток с той или иной наследственной предрасположенностью, а индивидуальностью с собственной, связанной с прошлыми биографиями судьбой и, следовательно, с собственными целями развития, намеченными ещё до рождения. Быть может, он приносит с собой и склонность к страху, и это не вина родителей, а вопрос, просьба ребенка к ним: вот проблема, с которой я пришел в мир и с которой нужно разобраться. Вы поможете мне? 9